совсем взрослый? Так вот тебе совет на будущее: когда захочешь попробовать что-нибудь новенькое, найди время посоветоваться со мной – это убережет тебя от неприятностей. – Он хлопнул по пластиковому контейнеру, который Сэм поставил на стол. – Знаешь, почему эта водоросль запрещена в башне? И разве заказчик не предупредил, что с ней нужно обращаться осторожно?
Широкие губы Шеффилда скривились:
– Я был осторожен.
– Обращаться с ней без риска можно только в лабораторных условиях, – сказал Щипач. – Это металлоед, он растворяет все металлическое. Когда у тебя под рукой нужные реактивы, он не опасен. А иначе освободится и наделает бед. Расследование приведет к тебе, и ты загремишь в Психотерапию. Ясно? Если бы ты сразу пришел ко мне, то узнал бы, что нужно взять ультрафиолетовую установку и облучить водоросль. Она могла прилипнуть к костюмам парней. В следующий раз так легко не отделаешься. Я не хочу из-за тебя оказаться в Психотерапии, Джим.
Старик казался совершенно безобидным, однако Шеффилд потупил взгляд. Неохотно выразив согласие, он встал, забрал контейнер и вышел, поманив ребят. Сэм на мгновение задержался. Щипач подмигнул ему:
– Наделаешь уйму ошибок, парень, если не будешь слушаться советов.
Это был лишь один из многих эпизодов внешней жизни Сэма. Внутренне он был не по годам развит, аморален и мятежен. Прежде всего – мятежен. Он бунтовал против краткосрочности жизни – стоило подумать о бессмертных, и любое обучение казалось напрасным. Он бунтовал против собственного тела – ширококостного, приземистого, плебейского. Это был бунт подсознательный, без понимания причин – бунт против неуклонной судьбы, которую он обрел, когда появился на свет.
В мире всегда существовали яростные люди.
Иногда ярость созидательна, как у пророка Ильи, – это огонь Господень. Человек остается в истории как святой, как реформатор, который своим гневом сворачивал горы, чтобы улучшить род людской. Иногда ярость разрушительна – появляются великие полководцы, чтобы уничтожать народы. Эта ярость изливается вовне, ей не нужно пожирать своего хозяина.
А ярость Сэма Рида была направлена против таких вечных явлений, как время и судьба, и единственной целью, на которую она могла обрушиться, был сам Сэм Рид. Разумеется, такая ярость ненормальна для человека. Но Сэм Рид и не был нормальным. И его отец не был нормальным, иначе не стал бы так жестоко карать невинного младенца. Порок, затаившийся в крови Харкеров, – вот что породило лютость, обуревавшую и отца, и сына. Пусть они жили порознь, но гнев не отпускал их ни на миг, вскипая по любой причине, из которых главной была сама жизнь.
Сэм в этой скрытой борьбе прошел через множество фаз – узнав о них, изумились бы и Щипач, и Джим Шеффилд, и другие, с кем он тогда был связан. Поскольку мозг у него был устроен сложнее, чем у остальных, Сэм мог существовать далеко не в единственной плоскости бытия – и таить это. Открыв для себя обширные библиотеки башен, он пристрастился к чтению. Но так и не стал интеллектуалом; душевная неуемность мешала ему воспользоваться единственным преимуществом, которым он обладал, – мощным мозгом – и повысить собственный статус в обществе. Но он пожирал книги, как огонь пожирает топливо, как собственная неудовлетворенность пожирала его самого. Он читал от корки до корки толстые фолианты, зарывался в любые темы, отправлял на бессмысленное хранение в мозг любые знания.
Иногда эти знания помогали ему провернуть аферу или совершить убийство. Чаще же они просто спали в мозгу, предназначенном для хранения полутысячелетнего опыта, но обреченном исчезнуть меньше чем через век. Хуже всего то, что Сэм Рид так и не узнал, что его на самом деле гложет. Он всю жизнь боролся с собственным разумом, пытаясь избавиться от подсознательного знания о тайном наследии. Было время, когда он надеялся найти ответ в книгах…
В те ранние дни книги дали ему отсрочку от эскапизма, который позже он изведал во многих формах (пример – частые переселения из башни в башню), пока не набрел на столь же великую, сколь и невероятную задачу, решение которой стало главной целью его жизни.
Затем на протяжении пятнадцати лет он глотал книги в библиотеках всех башен, где ему случалось бывать, благодаря чему оставалось совсем мало времени на противозаконную деятельность. Глубокое презрение к людям, которых он прямо или косвенно обманывал, сочеталось в нем с презрением к подельникам. Сэм Рид ни в коей мере не был приятным человеком.
Он не мог предсказывать даже собственные поступки. Когда в нем разгоралось пламя ненависти к себе, его криминальная деятельность принимала самые резкие формы. Он приобрел дурную репутацию. Никто не доверял ему – да и как можно доверять тому, кто сам себе не доверяет? Но мозг и руки Сэма Рида были настолько искусны, что всегда пользовались большим спросом, хотя, случалось, проливали кровь, когда Сэм Рид давал волю своему внутреннему огню.
Многие находили его весьма интригующей личностью. Заказов хватало.
Жизнь в башнях протекала слишком спокойно, а покой не свойственен человеческой натуре. В очень и очень многих людях тлел подсознательный огонек – родственник мятежного пламени, что постоянно жгло Сэма Рида, – и этот огонек нет-нет да и прорывался на поверхность. Психологические проекции горазды принимать странные формы, такие как мода на кровожадные баллады, захватившая башни в годы взросления Сэма Рида. Не менее странным, хоть и столь же показательным было повальное увлечение, на грани религиозного поклонения, последним романтическим периодом истории человечества.
Где-то на самом дне человеческого сознания жила уверенность, что война – заманчивая штука. Хотя очень немногим довелось увидеть ее воочию, и случилось это тысячу лет назад, и была та последняя война поистине ужасной. Но легенда оказалась живучей – возможно, потому, что сам по себе ужас чем-то манит многих из нас, будит в душах нечто порочно-сладостное – то, что мы предпочитаем не называть настоящим именем.
Вольные компаньоны, эти простые труженики войны, спустя века в общественном воображении обернулись рыцарями в блистающих доспехах, и редкому мужчине не случалось взгрустнуть о том, что он не родился в ту эпоху головокружительных приключений.
Люди пели на новый лад скорбные баллады, которые были в ходу у вольных компаньонов в начальном периоде освоения Венеры; первоначальные же версии этих баллад остались в невообразимо далеком земном прошлом. Придуманные жителями башен вольные компаньоны – артисты в нарядах, не соответствующих эпохе, – исполняли эти песни перед раскачивающейся в трансе публикой, а та, повторяя каждую интонацию певцов, даже не подозревала, насколько фальшиво это звучит.
И в словах, и в ритме напрочь отсутствовала экспрессия. Потому что в
